Дело в том, что мне, похоже, очень не хватает печатательной практики. Раньше я с легкостью писала тексты и жонглировала словами, а нынче с этим стало как-то худо: ну и вот, пытаюсь заново, год спустя последнюю запись.
Я теперь - настоящий пресс-секретарь целого настоящего фестиваля, он называется БУТОН, и это - первый московский фестиваль удивительных театров. Очень странно, потому что все ребята, в нем задействованы - как-то крапивински добрые, и мне, два года не читавшую ни Фрая, ни Крапивина с этим как-то непонятно что делать - тем более, я привыкла работать жестко, систематично и за деньги. А тут ни того, ни другого, ни третьего - только одна неделя абсолютного добра в городе, в котором я живу - с 6 по 13 мая. Очень надеюсь, что это зарядит меня радостью на всю жизнь, потому что, думаю, еще одну такую дозу сладости я, наверное, уже не выдержу.

С благоверным все в порядке, мы чуть более, чем полгода снимаем квартиру (скоро, правда, прекратим), и это очень сильно меняет отношения : мы сто лет как никуда не ходили вместе (Бегущий Город - нещитово). 
А сейчас я ем корейскую морковску и французский мармелад.

Театр Вкуса (который делает фестиваль, собственно), выдал мне крафт-пакетик с пахучими травками. 
Пойду что-нибудь приготовлю.
Вообще, если они приучат меня готовить, это будет их главная заслуга. 
Сегодня на пресс-конференции кормили такими феерическими круассанами, что дух захватило.

Наша ментальность учит психической клептомании. Вольтерьянство, биомеханика, масонство. Гамлет. Он неразучен с русской культурой. С его-то обилием философических натур, лишних людей и мизантропов! Гамлетомания усиливается в безвременье, чтож, значит и наша эпоха не отличается от других русских эпох.
Сюжет Гамлета велик и прекрасен. Филатов обрезает его предельно, до половины акта. Коротки судьбы людей – которок и Гамлет. Каждая эпоха оценивает его, то возвышая, то снижая иронией, и вносит свои ремарки в вечный образ датского ( не русского ли?) прица.

Ирония принца неотвратимо надвигается на любую эпоху, подобно цунами. Это ирония –стихийное бедствие, рак на последней стадии, и он неизлечим. Часовая бомба эта взрывается в мозгу школьника, узнавшего о новой реформе образования, в голове студента-театроведа, в голове руфера в Петербурге, в голове певца, прокуренным голосом покрывающего матом очередную, но не новую власть. Эта недоброкачественная ирония взрывает дело Магнитского, сжигает Химкинский лес угарным газом лета формации 2010 года. Она взорвет любого, имеющего за пазухой или за душой.
Курить на кухне – это вовсе не спасение от стихийного бедствия в голове каждого, осознающего эрегированность эпохи. «Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав, к сожалению, трудно». Но бывают времена, когда свершений не происходит, не рождается. Ничего не происходит. Виною можно назвать любую причину, и она вовсе не даст ответа. Да и возвышенный нрав давно уже определяется Винзаводом и стоимостью употребляемого алкоголя. А качественная принадлежность человека – страной производителя, и часто Made in Russia – это еще большее мифологемное клеймо, чем Made in China. Слишком нас красивыми делают. Думающими. И с возвышенным нравом. Каждый бомж может оказаться Башлачевым, каждый пьяница - Ерофеевым, каждый недоумок – Мышкиным, каждый тунеядец – Бродским.

У каждого поколения свой вечнозеленый Гамлет – и свои самоубийства. Политические, социальные, гражданские, литературные, кровавые, лиричные и бессмысленные. А оно не бывает без хотя бы маленькой, но настоящей смерти. Заглянув сквозь щель в дверь одной из комнат, мы обнаружим его. Сидящим в майке и штанах с лампасами, с неизменным беломором и стопкой. Розенкранц и Гильдестерн мертвы, и нынче у него поминки.
Я курю на кухне, уставившись в гудящую вселенную Москвы – с ее электричками, в которых пьет Ерофеев. С игорными домами под вывеской «Лото», в которых проигрывает платье жены Достоевский. С ее самолетами, где летит Аркадий Рубинчик, с ее тамбурами, где курит Бродский. Я тоже курю – я думаю о судьбах мира. Моя ирония кроется в каждом таксофоне Радзинского, в каждом поместье Чехова, в каждом слове Филатова. Моя мать – ее зовут Фенге, если Вы не знаете – вышла замуж за брата моего отца. Моя Лариса ( или Офелия?) бросилась в реку, моя Анна ( или Ольга ?) бросилась под поезд.
Я Высоцкий, который нараспев уронит «быть или не быть». Я изучал в юности немецкий, я Филатов – скоморох, пародирующий мифологему.
Кажется, я неизлечимо болен, и мне не увернуться от отравленной шпаги.

                                                                                                                                                         шестое мая две тысячи одиннадцатого. полночь.

-между вами что-то есть?








-нет, мы одно целое

становишься невероятно заурядной
мне 18
я больше не умею всего того, что умела в 14

да, я выглядела нелепо с проколотой губой и челкой
но я могла петь

в 15 я нелепо выглядела и никак не могла себя найти
я могла рисовать

в 16 я пыталась успокоиться и влюбиться
я могла писать стихи


мне 18 лет, я ничего не могу.
говорят, я неплохо пишу рецензии, но мне кажется, это не так. я это не люблю.

я больше не особенная. не слишком маленькая, не слишком милая.
у меня есть любовь, про которую я год уже не пишу стихи,я вообще уже год стихи не пишу. моя любовь делает безобразия и отсутствует рядом со мной.
я сажусь на кровать так, будто он сидит здесь.

у меня сессия. я сдаю. готовлюсь. сейчас - могла бы спать, но нихера не делаю, пырю фоточки и смотрю хауса.

мне больше не стыдно за все подряд

говорят, самое хорошее время

ничего хорошего, ничего хорошего,
бесчувственная, бесполезная
никакая
я

Кран сломан, Медея, ну что тут поделать. Выключив воду, ты ее не остановишь: она будет заливать твой дом, Медея, пока ты отюда не уйдешь. Вода убьет любовь Ясона к тебе, она убьет твое счастье, она убьет твоих детей, ты ее не остановишь, Медея.
Дом Медеи - попытка обмана. Волны, которых нет, круги по воде - вода есть, но нет того, что пускает круги. Триллер ржавой плиты и жестяного ведра, носки, возводящие был в ужас. Дом, залитый водой - уже не дом даже.
Медея (Карпушина) - тяжелая, предельно обьективная. Дочь варварского царя, устойчивая Медея. Слова говорит, будто читает реп, будто от этого жизнь зависит - насколько отрывисто и резко она будет говорить, повторая слова, обломки слов, обрывки фраз, складывающиеся в действие. Действие, не зависящее от спектакля в целом - скорее как отдельный элемент спектакля, будто бы - сценография, актеры, пространство, время. И текст. Медея - каменная. Иногда в ней проскользнут малахитовые прожилки детского безумия - чуть дернется нос, голос упадет на десятки тонов выше - перестанет быть таким наполненным и сочным, станет тихим, умоляющим - и тут она снова обрушит свое настоящее на голову первому попавшемуся - Креонту.
А у него, у Креонта - явное раздвоение личности. Он и Ясулович-Креонт- в костюме, плаще, босой, старый, и ацтекская безликая статуя, которая приходит вместе с ним. Ясулович пришепетывает, Статуя молчит - но уходят они вместе.
Кормилица - старуха. Женщина с морщинам на лице, покупающая на рынке рассаду огурцов, читающая цветной дешевый журнал, в который по прочтении завернет рыбу. Ее старческие мечты и отношение к окружающему - "свой бы дом" и "пожить бы". Она не рассыпается, как песок - но голос ее - скрипящая дверь, перестук костей. На ней резиновые калоши.
Пока трагедия наростает слой за слоем, как известковый нарост посредине сцены, юбка Медеи намокает все больше, липнет к ногам. С каждым утверждением больше - по щиколотки, по голень, по колено.
По колено - это когда придет Ясон. Чистый, в резиновых сапогах в тон костюму. С пакетами из Пятерочки, и из одного, будто белый флаг, который Медея не примет, будут свисать сосиски. Шаги Ясона отмеряют пошатнувшиеся минуты равновесия горести Медеи и ее вины в этих горестях.
Ясон - "или Апполон, блять, или Гермес - так хорош." Концентрат спокойствия. Медея уверяет его: "ты всегда будешь искать в них черты Медеи." Отгораживается от себя, ища в своем имени не женщину - идола. И черт его знает, верит ли в это она сама.
Ясон не запачкает руки о ее кровь так же, как не замочит ног в воде по колено. И даже когда он будет грубо брать ее за шею, как нашкодившего кота, он сделает это чисто, будто бы мысленно одев на руки медицинские перчатки.Он пнет резиновым сапогом ее, извивающуюся в воде, ползущую за ним.
Медея констатирует факты, примешивая к словам камни, кидая их в себя саму : "ты ушел ты ты уходи ты прощай." Кричит, оголяет ноги, исторгает ненависть ( "я родила этой ночью девочку, это ненависть"). Отблески воды пытают. как огонь, по стенам, будто сама себя подожгла Медея.
И вскоре Медея воистину поджигает все вокруг, полив воду бензином. Поджигает воду, сотворившую ее трагедию.
Ты убьешь своих пластмассовых детей, Медея, как ты убила в Ясоне любовь к себе. Сложишь их в пластиковые контейнеры и утопишь, взмахивая мокрыми волосами, как плетью. А когда окончательно ты увидишь - а ты увидишь, Медея! - смерть своих детей и себя самой, Медея, ты улетишь под потолок сцены в костюме золотой птицы, в котором тебя любил Ясон все ваши бесчисленные походы.
Здравствуй, трагедия.

Когда мы вырастем и будем большими и смелыми, мы обязательно будем жить в другом месте.
В Петербурге, в Калининграде, в Киеве.
Где-то в хорошем городе.

Так хорошо - иметь право сказать МЫ.
и из-за этого в общем-то не важно,
что ты не амбициозный, что у меня заканчиваются силы тянуть мозги нам обоим одной.
не важно, что я вот думаю, как бы мне выбить грант на литовский театр и какой я хочу поставить спектакль больше всего, и как же мне черт курсовую написать

ПОЧЕМУ.
почему тебя такие вещи не интересуют, милый?
ты ведь не глуп.
ты ведь не идиот, и ты хорошо думаешь.
без информации человек не интересен, следствие - не нужен.
что же мне с тобой делать, ну?
ты даже проблему с квартирой не можешь решить, Мищ. ну что за херня, а.
в конце концов, ты же мужского пола какбэ, ну? сделай что-нибудь!
да-да,я понимаю, ты не можешь себя заставить.
помнишь? не можешь = не настолько хочешь


_
слава богу, все это меркнет, когда я понимаю, что действительно имею право сказать
"Мы будем жить в Питере, когда вырастем".

и не важно, что если ТЫ не вырастешь - мы будем жить в Питере не вместе.

никакой робости,
никакой ушлости.
никакой робости,
никакой пакости.
никакой гробости,
никакой шалости
только брось поросль
пропасти порознь
и поймешь малости.

прорасти семенем
прирасти крыльями
поднимись перьями
отруби пыльями
хлам, чулан, каторга
бесполезь навыков
целую вечность мне
чтоб тебя плакала

чтоб тебя мелкостью
чтоб тебя смелостью
отлюбить песнями
отпустить платьями
платьями - по ветру
волосом - по реке
пусть идет, мученик
по моей петле

по краям песенным
пусть идет, бедненький
он поймет.
весело
мне встречать тень твою
весело мне встречать
в море да не в лесу
что в лесу тенью быть
есть куда спрятаться

тенью быть - набело
жизнь свою истянуть
изжимать, исстонать
чтобы - на публике
в море вот тенью быть
так замечательно
будь тенью в море том.
будь.
и не рыпайся.

если ты встанешь вдруг
из воды из моря
если поднимешься
прямо над водами
пусть тебе воздух весь
сбудется пыльями.
быльями, кольями.
древьЯми, окольями.
выясни да уходи.
но чтоб не знала я
куда

Вся власть — сонетам!
Мертворожденный ползать не может!
Дурная слава КПСС!
Как повяжешь галстук, береги его,
он ведь с красной рыбою цвета одного!
Бейлис умер, но дело его живет!
Всеми правдами и неправдами жить не по лжи!
Бумажник - оружие пролетариата!
От великого до смешного один шаг вперед, два шага назад!
Пусть крепнет дружба между нар... (не окончено)
Агония, пли!
Дышите на ладан как можно глубже!
Лучше умереть стоя, чем жить с кем-нибудь на коленях!
Почетный ка-ра-у-у-у-ул!
Бей баклуши — спасай Россию!
И на нашей улице будут будни!
С волками жить — по-волчьи вы-ы-ы-ы-ы-ть!
Друг товарищу брат!
Это безумный, безумный, безумный мир победит войну!
Язык мой — враг мой руки перед едой!
Искусство принадлежит народу и требует жертв!
Но Мопассан!
Я волком бы выгрыз только за то, что им разговаривал Ленин!
Храните тайну в сберегательной кассе!
Монархия - мать порядка!
Мы рождены: чтоб Кафку сделать былью!

ЛЮБОВЬ ТИФЛИССКОГО ПОВАРА

Памяти Нико Пиросмани


Маргарита,
твой взор и ледяные бури
острей, чем с барбарисом абxазури,
душистей молодого лука
сверx шашлыка,
но, как полынь, моя любовь горька,
чиxаю, сам не свой
рычу навзрыд, -
потерял я запаx вкусовой.
Уже не различаю чеснока,
острой бритвой мне сердце режет
молодая луна -
твоя золотая щека.
Страдаю, как молодой Вэртэр,
язык мой,-
голый дьявол,-
скоро попадет на вэртэл!..
Шен генацвали, шен черимэ,
Мэримэ!
Бросаю к твоим сливочным ногам
бокал с колбасой
и утопиться
бегу
в Куру -
ВЕСЬ ГОРЯЩИЙ
и босой!

Искренне улыбнуться, будучи грузным мужчиной-снегирем с выгнутыми вниз уголками рта, играя некрасивую, со стеклянными глазами, не обремененную явно совершенно умом тридцатилетнюю «дуру»...Гундарс Аболиньш смог — сыграть и женщину, и перевоплощение, не превратиться в пошлую пародию и искренне улыбнуться.
Спектакль начинается с прихода двух воров в довоенную двадцатиметровую квартиру, на разных уровнях увешанную шкафчиками, буфетиками и полочками. Один из них (Исаев) заставляет второго (Аболиньша) переодеться в женское платье, чулки, парик из шкафа. Так на наших глазах создается Человек, создается Соня. Соня — тридцатилетняя «дура», не отличающаяся признаками ума в стеклянных глазах навыкате, в платье в горошек, на лацкан которого приколота неизменная брошка-голубка, которую Соня ближе к концу спектакля, скорбно всхлипывая, отправит в конверте своему возлюбленному, не подозревая о его несуществовании. Соня не многое, но делать умеет: она умеет шить, что, впрочем, нам доказывается лишь жужжанием швейной машинки, а главное, она умеет готовить, что и показывает нам — она приготовляет торт, намазывая на коржи ванильный и шоколадный крем; готовит курицу на бутылке, да посыпает ее специями и обмазывает маслом так, что зритель обливается не только смехом от жестов Сони, но и слюной — от невыносимо вкусных запахов, царящих на старой кухне тридцатых годов.
Соню разыгрывает знакомая, как и все люди, видевшие Соню хоть раз, тайно презирающая: отправляет некрасивой дуре любовное письмо от некоего Николая, видевшего ее в филармонии и положившего свой томный взгляд именно на ее неподвижно замершую верхнюю губу.
Соня вытаскивает письмо из почтового ящика кончиками пальцев, не брезгливо, а почти удивленно, мол, что это тут еще такое. У нее расширяются глаза при виде адреса, она испуганно бросает конверт на столик с тремя кружевными скатертями, несется за очками к трюмо, одевает их, от чего выглядит еще нелепее, садится, берет его в руки... Нет, снова, забыла: вскакивает, хрустя довоенными тапочками, бежит за ножом. Все, кажется, теперь все. Готовится...Есть! Одним резким движением большого ножа для мяса Соня открывает письмо. Глаза ее становятся размером с блюдца, она одними кончиками пальцев, щурясь и морщась от удивления и любопытства, разворачивает бумагу. Пластический этюд черт лица. Соня моргает, хмурит брови, читает — проговаривает одними губами слова. Над ее верхней губой покоится мушка, запудренная белым, добавляющая Соне невероятной пикантности — с ее, наверное, точки зрения. Белесые, навыкате, глаза все бегают по строкам, на небе лица Сониного происходит стремительная смена погоды: на него выплывает выражение оскорбленного целомудрия..вот, а теперь она смущенно улыбается, а теперь, посмотрите, она неприлично удивлена...Удивление перемешивается с заговорщицкой интонацией, которую задает уголок рта, но и эта эмоция не задерживается на лице Сони, сменяющаяся согласием, радостью, коровьей любовью. Соня дочитывает письмо, поднимает глаза в зал. Ее глаза полны молчаливого удовлетворения, полноты жизни, полноты чувств. Эта грузная некрасивая женщина, с бигуди на парике , кое-как накрашенная, неумная, бесполезная, поднимает глаза в зал. Длится пауза. Она поднимает руку к груди и держится за сердце. Прижимает письмо к сердцу. Так проходит несколько секунд.
Соня вскакивает, кидается к зеркалу со стремительностью старой вороны, кажется, будто — причитая, хотя не издает ни звука, переваливаясь с ноги на ногу. Она смотрится в зеркало, стоя спиной к залу, и видно, как Аболиньш играет своей мужской фигурой, как он превращает ее в некрасивую, но все же женскую: он выставляет, «отклячивает» таз, поднимает лопатки и плечи, чуть сгибает колени — это фигура Сони.
Соня смотрит на свою себя, на платье в горошек, на брошку-голубку на лацкане, на сползшие чулки и на запудренную мушку... Смотрит и падает в обморок.
Мужчина, внезапно поймавший себя в образе дуры Сони, и женщина, первый раз поймавшая кого-то на нежных чувствах к себе, как воришку в магазине «все по десять центов» - оба они могли бы быть столь потрясены, что, по-моему, имеют полное право на несколько секунд несознательного существования. Да и мы тоже имеем право на эти несколько секунд.б